Вольф Кицес (wolf_kitses) wrote,
Вольф Кицес
wolf_kitses

Category:

О некоторых чертах психологии русских крепостных первой половины XIX в.

Борис Литвак

2 марта 1797 г. крестьяне с. Холмов Костромской губернии жаловались Павлу I на своего помещика Ф.М. Теплицкого, который, не дождавшись возвращения мужа, отсутствовавшего два года, к жене его «посадил крестьянина, обвенчал на ней его», а, когда возвратился муж, «его незнамо куда девал». Этот же помещик в другом случае в отсутствие жены «ее мужа обвенчал на иной жене, а она как явилася, так ее взял на боярский двор»

Но прямого утверждения своих прав в этом документе еще нет. Через несколько лет, в 1805 г., крестьяне дер. Калли Петербургской губернии («Терентий Гаврилов с мирскими людьми»), обращаясь с прошением к министру внутренних дел В.П. Кочубею, писали: «Хотя нет хуже, нет презреннее и беднее состояния крестьянина, но ежели вообразить общий род людей, то и он есть человек, имеющий душу и рассудок, могущий чувствовать сердечную скорбь и несчастье свое, следственно по праву человечества может искать избавления себе, защиты, покровительства у тех, кои в кругу государственного правления кротким монархом нарочито для сего поставлены»

Было бы, однако, неверно полагать, что в начале XIX в. все крепостное крестьянство дошло до такого сознания. В.Г. Белинский недаром в письме к Н.В. Гоголю в 1847 г. писал о распространенном явлении самоуничижения крепостных. Правда, великий критик не заметил ряд нюансов этого самоуничижения, которые уже сами по себе несли заряд защиты своей личности.

Об этом свидетельствует крепостной автор поэмы «Вести о России», опубликованной под редакцией академика М.В. Нечкиной в 1961 г.:

Умей под рабством находиться// И знай помещика как чтить.// Умей к нему полглупым бедняком явиться,// А ум иль состоянье скрыть

Перед нами тонко схваченный наблюдательным неизвестным автором факт социальной мимикрии все в тех же интересах борьбы за сохранение себя как личности. Крестьяне гримируются под образ, более всего привычный помещику, а это создает у них чувство превосходства над помещиком: господин обманут. Характерно, что указанный автор, как бы подытоживая огромный фактический материал, имеющийся в настоящее время в нашем распоряжении, рисует нищету и отягощение работами.

Но сверх того, и даже с большей силой, он подчеркивает уничтожение моральных ценностей в личности крепостного:

О, участь горька мужиков!

В тумане дни их протекают.

Мне жаль себя и земляков:

В нас все таланты погибают

А происходит это потому, что «все злом рабства заражены

Ощущение недовольства уже само по себе есть форма борьбы, но очень неразвитая. Это скорее почва, на которой могли возникнуть и в действительности возникали инциденты, конфликты, выступления. Можно с большой долей убежденности утверждать, что чем выше уровень сознания крепостных, тем выше форма их выступлений. А уровень сознания, на наш взгляд, определяется не только отрицательными эмоциями крепостных, не только их недовольством своим состоянием, не только их борьбой «против», но и их положительным идеалом, их борьбой «за». 

… крепостное «за» было нечто весьма неоформленное, очень смутное…. Понятие «свобода» — постоянный спутник процесса осознания себя как личности — имело самое простое содержание: свобода от помещика. Именно поэтому индивидуальные или массовые побеги, прошения о переводе в государственную или удельную деревню, даже в военные поселения — все это отражает крепостное понятие свободы.

Крепостные сознавали свою зависимость от одного, «своего» помещика и хотели от нее избавиться. Самым массовым стереотипом крестьянских выступлений за личную свободу является коллизия, возникавшая при смене владельца. Смерть владельца, продажа и все прочие случаи перехода крепостных из рук в руки оживляли борьбу за личную свободу. Здесь сказывалось крестьянское представление о личной зависимости, которая кончается с исчезновением данного господина. Такое представление и послужило питательной почвой для высшей формы личной мести — убийства помещика. Эта форма, оставаясь индивидуальной по своей природе, в сознании крестьян представлялась как освобождение коллектива. Осознание коллективной пользы от действий отдельного лица или группы лиц не могло не толкать на коллективные действия, что, в свою очередь, вело к изживанию форм личной мести. Однако сокращение числа случаев убийства помещиков в предреформенные годы имело и какие-то другие причины.

Следовательно, осознание себя как личности, индивидуальная борьба за свободу личности порождали сначала разнообразие форм личной мести, высшая ступень которой неминуемо вела от предприимчивых действий отдельных крепостных, боровшихся за смену своей сословной принадлежности, к борьбе за выход из крепостного состояния коллектива, «мира».

В предреформенные десятилетия именно коллективные действия «мира» составляют основное ядро крестьянских выступлений. Мы насчитываем более 30 форм таких выступлений, характеризующих дальнейшие сдвиги в формировании предыдеологии крестьян.

С того момента, когда Павел I разрешил подавать индивидуальные жалобы, и до 1858 г., когда подача любых жалоб была узаконена, весь массовый материал жалоб показывает, что в очень редких случаях индивидуальная по форме жалоба не превращалась в коллективную по своему содержанию…. Жалобщик почти всегда рисовал картину гнета, разорения, жестокости не только по отношению к нему, но и ко всему «миру». Так даже переходная форма от пассивного сопротивления к активным действиям, какой является жалоба, не могла не толкнуть крепостных в сторону коллективных действий. Совершенно очевидно, что наиболее действенные формы крестьянских выступлений, которые можно сгруппировать под условными рубриками «экономических санкций», «экономического террора» и «политических» санкций против помещика, еще более отчетливо носили характер выступления «всем миром». Отметим, что расширение понятия «мира» шло от своей общины не в сторону соседних общин, а в направлении одновотчинных общин, даже если они находились и в сравнительном отдалении.

Отмеченная особенность прослеживается очень четко на материалах выступления крестьян Е.А. Головкиной в Московской губернии в конце 1823 г. Этой помещице принадлежало 8 сел и 48 деревень Вышегородской волости. Крестьяне всех селений в данном выступлении действовали как один «мир». Когда исправник захотел расчленить их и «расспросить подеревенно, не ожидая, чтоб собрались из всех селений, принадлежащих Вышегородской волости, — как он сам свидетельствует, — ...они отозвались мне, что без общего волостного схода отвечать не будут». Выяснилось, что крестьяне вызвали на сходку и представителей одновотчинных селений из Медынского уезда Калужской губернии, бывших «с давнего времени в мятежном положении»

Первые симптомы перелома в сторону «сплошной» подражательности, как зачаточной формы слияния близких интересов отдельных общин в один общий интерес, мы наблюдаем к концу 50-х годов. Приведем характерный пример. Около 500 крепостных помещика Н.П. Киреевского — владельца селений Богородицкое и Степанищево Малоархангельского уезда Орловской губернии — добились летом 1859 г. сокращения объема барщинных работ. При этом не обошлось, конечно, без экзекуции и ссылки в Сибирь зачинщиков. Но крестьяне все же считали себя победителями

15 августа крепостные с. Архарово того же уезда, но другого владельца, выступили с такими же требованиями. Выяснилось, что на ярмарке архаровские крестьяне узнали «от крестьян помещика Киреевского, что они взбунтовались против своего владельца и что им за этот бунт никакого наказания не сделано, а добились трехдневной барщины»

«Сплошная» подражательность особенно ярко проявилась в так называемом «трезвенном» движенииповсеместные отказы от употребления вина, освященные церковью, перерастали в разгромы питейных домов) показали возможность объединения масс в борьбе за «народное дело». того же 1859 года, когда десятки тысяч крестьян не только помещичьих, но и государственных, а также городские низы выступили против системы винных откупов. Быстрота распространения движения и стремительность смены его форм (
… в крестьянском представлении антиподом «мира» был, в первую очередь, помещик. Однако было бы неверно полагать, что если «мир» — это «мы», то «они» — это только помещик и те кто защищает его интересы. Такая четкая схема классово-сословных отношений, очищенная от всех опосредствований и предрассудков, еще не сложилась в умах крестьян. «Они» — это были и крестьяне соседнего, но государственного села, к ним относились и различные группы сословия крестьян, ими могли стать и одновотчинные крестьяне, пользующиеся большими льготами, чем данный «мир». Крестьяне враждующих помещиков, — что весьма наглядно продемонстрировано в «Дубровском» А.С. Пушкина, — тоже не составляют единого «мы», а делятся на «мы» и «они» Такая разобщенность имела, конечно, глубокие корни в самом феодальном способе производства, что только объясняет, но не снимает сложность эволюции крестьянского самосознания. Общность обнаруживалась лишь в вере и в борьбе с внешним врагом. Но именно эти два могучих фактора формирования сознания регулировались господствующим классом, поэтому их влияние на формирование классового самосознания крестьян всегда оказывало отрицательное действие.

Последовательно замкнутый подход крепостных в определении понятия «они» естественно уживался с тем фактом, что в понятие «мы» включался не только «мир», но и царь и бог. В представлении крестьян бог и царь были их союзниками, их защитниками от всех и всяких «они».

Это обстоятельство облегчало решимость крестьян выступать в защиту своих интересов. «Законность» своих выступлений крестьяне всегда обосновывали нормами религиозной морали или ссылкой на царские указы. На тех же основаниях действия помещиков объявлялись «незаконными», нарушающими волю царя. Так, указ Павла I о приведении к присяге всех сословий, в том числе и помещичьих крестьян, послужил основанием для многочисленных и бурных выступлений крестьян против помещиков в конце XVIII в.

Крестьяне восприняли указ весьма своеобразно: если царь призывает «нас» к присяге, следовательно, «мы» становимся его непосредственными подданными, а «они» — помещики — теряют право на «нас».

Крестьяне обычно «легализировали» свои выступления прямым обращением к царю. Жалоба или прошение на имя царя зачастую составлялись в самом начале выступления, а уже в разгар борьбы появлялась возможность оттянуть неблагоприятный для крестьян исход выступления ссылкой на ожидание царского решения. Случаи благоприятного решения царя или ведомств усиливали заблуждения крестьян.

Понятие «законности», сложившееся в крестьянском сознании к концу феодально-крепостнической эпохи, представляет собой причудливое сочетание действительно существовавших норм и норм, желательных для крестьян. Это обстоятельство не всегда учитывается исследователями крестьянского движения, склонными относить все выступления крестьян к актам, нарушающим феодальную законность. В действительности же многие выступления были направлены не против крепостного права как такового, а против злоупотреблений крепостным правом.

… Каждое крестьянское выступление отражало коллективное настроение и именно потому, что настроение в основе своей является эмоциональным состоянием, оно легко поддавалось воздействию сознания, в том числе и сознания, враждебного крестьянским интересам. Отсюда и широкая практика «увещательного умиротворения» без применения средств насилия. Чем ближе к 1861 г., тем меньше удельный вес крестьянских выступлений, подавленных военной силой. Если в 20-х годах примерно половина выступлений заканчивалась вводом воинских команд, то в 40-х годах их процент заметно падает. Даже в самом напряженном 1848 году при 161 выступлении зафиксировано только 26 вводов (чуть больше 16%), а за 1857—1860 гг., т. е. в годы явного подъема крестьянского движения, только 30% выступлений крестьян подавлялись военной силой

Как же определялась необходимость военного вмешательства?

Карательные органы очень чутко улавливали «степень концентрации» настроения. Если коллективное настроение не перерастало в активное действие, особенно против «увещателей», ввод войск считался неоправданным. Министр внутренних дел на донесении тульского губернатора так и написал: «Спросить, на основании каких законов введена команда в имение, когда со стороны крестьян нет никакого сопротивления»

Рассмотрим случай оправданного, с точки зрения властей, ввода войск для того, чтобы выяснить, как коллективное настроение превращалось в коллективное действие.

В имении Краснополье Люцинского уезда Витебской губернии крестьяне длительное время выступали против тяжелых повинностей (перевозка помещичьего хлеба, обеспечение дровами винокуренного завода, безотчетное распоряжение помещика хлебом из запасного магазина и деньгами, заработанными бурлаками-крепостными). После того как крестьяне прогнали старосту за жестокое самоуправство, в имение прибыли должностные лица и назначили нового старосту, закрыли винокуренный завод, для которого крестьяне доставляли дрова, но не произвели проверки расчетов с крестьянами. В момент, когда помещик потребовал вывезти хлеб за 50 верст, крестьяне заявили, что хлеб отвезут только после выполнения их требования о проверке расчетов между ними и помещиком. В селение прибыли исправники с инвалидной командой, но крестьяне настаивали на своем и «зачинщиков» не выдавали. Исправники решили ночью арестовать зачинщиков, однако в двух деревнях остались только женщины, а в третьей деревне натолкнулись на толпу, которая «бросилась на солдат с кольями, взятыми из изгороди» в ответ на холостые выстрелы солдат. Тогда солдаты открыли огонь боевыми патронами и убили двух крестьян. Прибывший жандармский штаб-офицер не внял предупреждениям исправников, что «крестьяне бросаются, как звери», и поехал в селение «без прикрытия солдат»; крестьяне, как сообщает этот офицер, «после сказанных мною слов... со слезами раскаяния просили помилования»

Мы выбрали ординарные, наиболее часто встречающиеся случаи крестьянских выступлений 1860—1861 гг. — до объявления Манифеста 19 февраля, — так как они отчетливо показывают пределы эволюции коллективного настроения. Эти же случаи прекрасно иллюстрируют соотношение массы и «вождей». Масса всегда отстаивает своих вожаков, но последние, оторванные от массы, очень быстро теряют качества, проявляемые ими, когда действует «чувство плеча». Вместе с массой они вожаки, без нее — они ничем от нее не отличаются. «Зачинщик» вовсе не организатор, а тот, чей авторитет действует организующе. В редких случаях мы видим вожака, направляющего действия крестьян. Гораздо чаще — это страдалец за «мир», ходок в губернский город или столицу, объект репрессивных действий властей. Даже Антон Петров — центральная фигура Безднинской трагедии, и Леонтий Егорцев — руководитель Черногай-Кандеевского восстания, предстают перед нами не как организаторы, а как проповедники, которых нужно уберечь от властей. Но в этих двух случаях мы констатируем и другое, нечто более важное — последовательное внесение подобия идеи, пусть очень путаной, незрелой, одетой в религиозно-мистические лохмотья, неминуемо вело от настроения возбуждения и протеста к действию. Правда, немалую роль в этом играли и карательные меры властей, вызывавшие защитную реакцию. В крестьянских выступлениях проявилось еще одно качество крестьянской психологии — готовность к самопожертвованию, убежденность в необходимости жертв для достижения своих целей.

Более цельное представление о конкретном содержании идеала дает документ, который можно условно назвать «Положение Приходько», распространявшийся этим отставным унтер-офицером среди крестьян после объявления царского манифеста от 19 февраля 1861 г. ... Основное же содержание его таково: барщина ограничивается до двух дней мужчинам и одного дня женщинам с тягла, «но время жатвы на работу к помещику не ходить», подати и повинности за пять лет государь прощает, помещик должен обеспечить хозяйственный быт дворовых.

Но наряду с этими ясно выраженными требованиями, в «Положении» находим весьма противоречивые. Так, в одном случае речь идет о том, что к крестьянам переходит вся помещичья земля, а помещикам «оставляется очерета (камыши — Б.Л.), болота, чтобы было где гнездиться, как чертям», а в другом — «помещику оставляется земли пахотный участок на его семью такой же, как и мужику, а больше ничего». Дальше говорится, что «помещик должен пахать на своем участке сам», если он «не умеет направить сохи, то крестьянин... должен направить, но не смеяться»

Отметим, что Приходько — не крепостной, он грамотный, бывалый солдат с гораздо более широким кругозором, чем крестьяне. Он, так сказать, «пришлый вождь», может быть, с заметно авантюрным характером, так как за толкование «Положения» требует с «души по копейке серебром». Здесь уже другой тип «вожака», чье влияние на массу еще менее устойчиво, чем вожаков «своих».

Итак, при сравнении этого крестьянского идеала с упоминавшимся уже манифестом Е.И. Пугачева, мы заметим его «приземленность». Центр тяжести переносится на экономические условия свободного крестьянского хозяйствования. В новых условиях, когда крепостное право отменено, выяснилось, что его отмена не принесла автоматически благоденствия, поэтому центр тяжести переносится на выработку основ «аграрного рая», причем не в призывно-агитационном стиле пугачевских указов, а в конкретно-деловом тоне.

Опубликовано в: История и психология. Под ред. Б.Ф.Поршнева. - М., 1971. – С. 199-214. http://scepsis.ru/library/id_1008.html

Tags: история СССР, общество, психология, революция, социальное неравенство, угнетение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments