Вольф Кицес (wolf_kitses) wrote,
Вольф Кицес
wolf_kitses

Categories:

Эпоха крайностей. Короткий ХХ век

Читать эту книгу Эрика Хобсбаума, надо, конечно, полностью, он один из классиков (автор знаменитой трилогии про «длинный 19-й век»). Я лишь отмечу места, которые были для меня новыми, неожиданными, интересно удивили (далее закавычены). Или, наоборот, дали фактическое подтверждение моим мыслям, которые до этого были лишь мнением, а не знанием.

1. "Введение" даже начал планирования (включая расчёт в натуральной форме) в экономиках, до того бывших заповедниками рыночной стихии, исключительно благотворно сказалось на здоровье с благополучием низших классов, и сделало первый шаг к уменьшению пропасти, отделявшей "простой народ" от "чистой публики".

 

«… среди плановых экономических систем эпохи тотальных войн военные экономики западных демократий — Великобритании и Франции в Первую мировую войну, Великобритании и США во Вторую—значительно превзошли Германию с ее традициями и теориями рационально-бюрократического управления… Жители Великобритании и Франции, пережившие Первую мировую войну, стали даже относительно более здоровыми, чем прежде, хотя и несколько обеднели, однако реальный доход рабочих этих стран повысился.

… Аналогичные сравнения по результатам Второй мировой войны затруднительны, поскольку Франция очень скоро сошла со сцены, США были богаче и испытывали гораздо меньшие трудности… Военная экономика Германии эксплуатировала всю Европу, но завершила войну, понеся гораздо больший ущерб, чем западные страны. Благодаря плановой военной экономике, ориентированной на равенство, самопожертвование и социальную справедливость, более бедная в целом Великобритания, чье потребление на душу населения к 1943 году снизилось на 20%, закончила войну с более благоприятными показателями питания и здоровья населения.

Что касается немецкой системы, то она была несправедлива в самой основе. Германия эксплуатировала ресурсы и рабочую силу всей оккупированной Европы и обращалась с негерманским населением как с низшей расой, а в некоторых случаях (с поляками, а главным образом с русскими и евреями) — фактически как с рабами, о выживании которых едва ли стоит заботиться. Число иностранных рабочих в Германии постоянно росло и к 1944 году составило пятую часть рабочей силы страны (зо% из них было занято в военной промышленности). Но даже при таком положении дел местный пролетариат мог похвастаться лишь тем, что его реальные заработки остались на уровне 1938 года.

В Великобритании детская смертность и общий уровень заболеваемости населения во время войны пошли на спад. А в оккупированной и порабощенной Франции, традиционно славившейся своими продовольственными богатствами и после 1940 года в войне не участвовавшей, средний вес и выносливость населения всех возрастов понизились».

Понятно, это случилось в связи с задачами 1-й мировой войны; второй шаг был сделан между 1935 и 1945 г., когда из страха перед распространением коммунизма и привлекательностью советского опыта возникло "социальное государство".

То есть даже минимальная прививка плановых начал и ограничение рыночной стихии исключительно благотворно сказывается на «народе», в т.ч. потому что «чистой публике» приходится несколько умерить аппетит, а интересы тех и других строго противоположны. И особенно сильное увеличение здоровья, физического благополучия, образовательного статуса низших классов имело место во Франции с Великобританией, т.е. в странах, которые не испытывали проблем с продовольствием, в отличие от блокированной и воюющей на 2 фронта Германии. Поскольку в ходе войны и сразу после неё продовольственные ресурсы всех стран как минимум не увеличились по сравнению с довоенным уровнем, но выросло благополучие низших классов, у которых основная статья расходов - это еда, то естественен вывод, что их бедственное положение до войны прямо связано с капитализмом.

С тем самым минусом (и виной) капиталистической системы, что молоко, нужное ребёнку бедняка, достаётся собаке богача, а правительство предпочитает развязать войну или резню на национальной почве, чтобы отвлечь трудящихся от социального протеста, но не удовлетворить требования протестующих, хотя это куда как дешевле.

2. Я давно удивлялся: почему, несмотря на английские корни немецкого нацизма, эта милая идеология не одержала победы на своей исторической родине, имея к тому все необходимые предпосылки? А из Хобсбаума узнал возможный ответ – первая мировая война сильно убавила количество золотопогонников; соответственно, сократив тот человеческий материал, из которого наиболее вероятно выковываются фашисты.

«Англичане потеряли целое поколение—полмиллиона мужчин до тридцати лет (Winter, 1986, р. 8з), главным образом среди высших слоев общества. Юные джентльмены, долг которых призывал их стать офицерами и подавать пример мужества, шли в бой во главе своих солдат и гибли первыми. Была убита четверть оксфордских и кембриджских студентов до двадцати пяти лет, служивших в британской армии в 1914 году (Winter, 1986, р. д8). Немцы, хотя число их убитых было даже больше, чем у французов, из своей гораздо более широкой призывной возрастной группы потеряли убитыми не так много».

В самом деле, бывший офицер (или полукриминальный деятель, у кого война была «высшим переживанием»), насмерть испуганный "красной опасностью" в 1918-1919 гг., классический тип фашистского активиста. Как и будущий разорённый лавочник при депрессии; тем более что и военным обучением в рождающихся фашистских организациях руководили именно подобные ветераны, а в английском обществе их было существенно меньше.

Тем более что в Англии офицерство относилось к аристократии, между ним и даже средними классами была пропасть, в отличие от германской империи, где приснопамятный прусский лейтенант был вполне себе массовым и народным типом. После 1918 подобная "связь с народом", созданная прусской системой военной подготовки, обеспечила постоянный подток кадров к нацистам и ультраправым, в Англии же этого не было.

3. Хобсбаум чётко показывает, какой общественный слой был социальной базой нацизма - предприниматели и лица либеральных профессий + их младшие родственники-студенты, т.е. хозяева и хозяйчики среднего класса. Он же показывает, что социальную базу движения лучше всего определять не по социальному составу партии в целом, ведь в любой партии есть актив и пассив, тем более что в нацистской с её фюрер-принципом активность проявляли немногие а прочие им подчинялись. Лучше всего это делать по социальному составу депутатов, выдвинутых на местных выборах (особенно тех из них, кто был избран) до момента взятия власти. Поскольку эти лица есть некий ориентир и для партии, как минимум на местном уровне, и они же как минимум не неприемлемы для общины.

«Начиная с 1960-х годов западная ксенофобия и политический расизм встречаются главным образом в общественном слое, занимающемся физическим трудом. Однако в десятилетия, когда фашизм еще только зарождался, его исповедовали те, кто не пачкал свои руки тяжелой работой. Средняя и мелкая буржуазия являлась главной составной частью подобных движений в период становления фашизма. Этот факт не подвергают сомнению даже историки, стремящиеся пересмотреть традиционные представления о том, кто именно поддерживал нацистов в период между 1930 и 1980 годами… Возьмем всего лишь один случай из многих, чтобы показать состав таких движений и тех, кто оказывал им поддержку. В Австрии в период между мировыми войнами из национал-социалистов, избранных в качестве депутатов районных советов в Вене в 1932 году, 18% имели собственные предприятия, 56% были инженерно-техническими работниками, служащими и государственными чиновниками, а 14% составляли промышленные рабочие. Из числа нацистов, избранных пятью австрийскими региональными ассамблеями за пределами Вены в том же году, 16 % являлись владельцами собственных предприятий и фермерами, 51% — служащими и 8% — промышленными рабочими (Larsen et al, 1978, p. 766—767).

Насколько глубоким было первоначальное распространение фашизма в средних слоях общества — более сложный вопрос. Несомненно, его влияние на молодежь этих слоев было сильно, особенно на студентов европейских университетов, которые в период между войнами, как известно, тяготели к ультраправым. Тринадцать процентов членов итальянского фашистского движения в 1921 году (т. е. до «похода на Рим») были студентами. В Германии от 5 до 8% всех студентов были членами нацистской партии уже в 1930 году, когда подавляющее большинство будущих фашистов еще не начали проявлять интерес к Гитлеру [и первым общественным объединением, перешедшим под нацистский контроль, стал Союз немецких студентов. В.К.].

Как мы увидим, многочисленна была и прослойка бывших офицеров, выходцев из среднего класса,—тех, для кого первая мировая война со всеми ее ужасами стала вершиной личных достижений, при взгляде с которой им открывались лишь тоскливые низменности будущей штатской жизни. Эти представители среднего слоя общества были, безусловно, наиболее восприимчивы к призывам нацистов. В общих чертах влияние правых радикалов проявлялось тем сильнее, чем больше была действительная или предполагаемая угроза положению среднего класса, поскольку рухнули структуры, призванные сохранять существующий порядок в обществе».

То есть нацизм фактически – другое фазовое состояние либерального капитализма, появляющееся как форма реакции системы на "красную опасность", и о нацистах как третьей партии среднего класса (первые две – либералы и христианские демократы). Чем сильнее влияние социалистов и коммунистов, т.е. политической альтернативы капитализму, тем нечувствительней грань между первыми и вторыми. То что они сейчас изображают друг друга как противоположности  и это где-то даже выглядит убедительно, говорит лишь о слабости коммунизма.

4. Когда пишут о книге М.А.Лифшица "Почему я не модернист?", обычно даже марксисты и/или люди прогрессивных взглядов как-то внутренне кривятся, мол, автор конечно умён, но в чём-то перегнул палку, записав высокое и часто "левое" искусство 20-30-х гг. в качестве первого шага той деградации, которая стала явственной в 1970-80-е. Тем интересней описание вызванных с модернизмом изменений в культурной жизни у Хобсбаума, который считает его сугубо позитивным и даже революционным феноменом.

«Будучи локальной разновидностью модернизма, в период между Первой и Второй мировой войнами джаз стал знаменем тех, кто стремился показать одновременно свою образованность и современность. Неважно, читал ли человек признанных авторов или нет (к примеру, в среде образованных английских школьников первой половины 193О-х годов такими авторами считались Томас Элиот, Эзра Паунд, Джеймс Джойс и Д. Г. Лоуренс), было неприлично не уметь умно рассуждать о них. Однако, возможно, более интересно то, что культурный авангард каждой страны переписал или переосмыслил прошлое с тем, чтобы приспособить его к современным требованиям. Англичанам велели забыть о Мильтоне и Теннисоне и восхищаться Джоном Донном.

Самый влиятельный английский критик того периода, Ф. Р. Ливис из Кембриджа, даже придумал канон, или «великую традицию» английских романов, которая была прямо

 противоположна действительной традиции, поскольку не включала в исторический ряд все, что не нравилось критику: например, всего Диккенса, за исключением одного романа, который до тех пор считался самым неудачным произведением писателя,—«Тяжелые времена».

Для поклонников испанской живописи Мурильо теперь был выброшен за борт, однако восхищение Эль Греко стало обязательно для всех. Почти всё, имевшее отношение к «эпохе капитала» и «эпохе империи» (кроме авангардного искусства), не просто отвергалось — на него фактически не обращали внимания. Это демонстрировалось не только стремительным падением цен на произведения академического искусства девятнадцатого века (и одновременным, но все еще скромным повышением цен на живопись импрессионистов и более поздних модернистов): они практически не продавались до 1960-х годов. Даже робкие попытки признать достоинства викторианской архитектуры расценивались как намеренная провокация по отношению к истинно хорошему вкусу, ассоциировавшаяся с реакционностью.

популярность в 1950-е годы рок-н-ролла (подростковое выражение, пришедшее из негритянских блюзов Северной Америки) ясно показывала, что массы и сами знали или, во всяком случае, смутно понимали, что им нравится. Компании звукозаписи, сделавшие огромные деньги на продаже рок-музыки, отнюдь не создали ее сами и никак не могли предугадать ее появление. Они просто позаимствовали ее на улице. Безусловно, от такого развития событий сама рок-музыка отнюдь не выиграла. Двигателями «искусства» (если слово «искусство» здесь вообще применимо) теперь считались сами обыватели, а не элита.

Более того, по убеждению популистов (как «рыночников», так и отвергающих «элитизм» радикалов), важно было различать не «хорошее» и «плохое» или «сложное» и «простое», а «массовое» и «не слишком массовое». Для старомодной концепции искусства здесь не было места.

Еще более важной причиной упадка «высокого» искусства [уже в 1960-1970-х гг. В.К.] явился провал «модернизма», с конца девятнадцатого века утверждавшего неутилитарный характер творчества и обосновывавшего стремление художника к безграничной свободе. Постоянное обновление составляло саму основу этого понятия. Сторонники модернизма видели в развитии искусства постоянный прогресс — по аналогии с наукой и техникой. Из этого следовало, что сегодняшний стиль неизменно лучше стиля вчерашнего. Данное направление по определению относилось к авангарду. Термин avant-garde вошел в обиход критиков в г88о-е годы и обозначал меньшинство, которое мечтает завоевать внимание большинства, но на самом деле гордится, что пока этого не сделало. Вне зависимости от своей конкретной формы «модернизм» основывался на отрицании буржуазно-либеральных условностей девятнадцатого века в общественной жизни и в искусстве. Он стремился создать искусство, отвечавшее революционному в технологическом и социальном отношении двадцатому веку, которому явно не подходили эстетика и стиль жизни эпохи королевы Виктории, кайзера Вильгельма и президента Теодора Рузвельта…

В идеале обе задачи должны были совпасть: например, кубизм являлся отрицанием викторианского подхода к живописи и одновременно его альтернативой, так же как и коллекции «произведений искусства», отбираемые художниками по собственному желанию. Но на практике эти две задачи часто не совпадали; яркими примерами тому стали «писсуарные поиски» Марселя Дюшана и «искания» дадаистов. То было уже не искусство, а антиискусство».

Легко видеть, что это подтверждение реальности тех самых явлений, о которых пишет Лифшиц, только с противоположной оценкой.

5. Пропасть между «простонародьем» и «чистой публикой стала зарастать после 1968 г., - с одной стороны, вследствие «молодёжной революции», с другой – потому, что всё общество в развитых странах, и даже рабочий класс, всё больше становились паразитами на теле «третьего мира», разрушающегося капиталистической мир-экономикой.

«Новизна 1950-х годов заключалась в том, что молодежь высшего и среднего классов, по крайне мере в англосаксонских странах, все больше задававшая тон в мире, качала перенимать моду в музыке, одежде и даже в языке у городских низших классов. Рок-музыка являлась самым ярким тому примером. В середине 1950-х годов она внезапно вырвалась из гетто каталогов «Race» и «Rhythm and Blues» американских звукозаписывающих компаний, ориентированных на бедное негритянское население США, и стала международным языком общения молодежи, особенно белой. В прошлом юные модники из рабочей среды каким-то образом черпали образцы своего стиля в высокой моде высших социальных слоев и в такой субкультуре среднего класса, как артистическая богема, причем в большей степени это наблюдалось среди девушек.

Теперь, казалось, все происходило наоборот. Рынок моды для рабочей молодежи утвердил свою независимость и начал задавать тон на рынке моды высших классов. По мере наступления джинсов парижская haute couture отступила или, скорее, признала свое поражение и стала использовать престижные марки для продажи массовой продукции, непосредственно или по лицензии. Кстати, в 1965 году французская легкая промышленность впервые выпустила женских брюк больше, чем юбок (Veillon, p. 6).

Молодые аристократы начали в разговоре проглатывать окончания слов, подражая речи лондонских рабочих, хотя в Великобритании отличительной чертой представителей высшего класса всегда была их безупречная речь. Респектабельные молодые люди и девушки начали копировать то, что некогда было модно в среде отнюдь не респектабельной— у рабочих, солдат и им подобных, а именно использование непристойных выражений в разговорной речи. Литература тоже старалась не отставать…. Впервые в истории сказки Золушка стала королевой бала, так и не надев роскошного наряда.

Это изменение вкусов в сторону простонародности у молодежи среднего и высшего классов западного общества, аналогии с которыми можно было найти в странах третьего мира, например с чемпионатом по самбе, устроенным бразильскими интеллектуалами, могло иметь некоторую связь с вспыхнувшим несколько лет спустя массовым увлечением студентов, принадлежащих к среднему классу, революционной политикой и идеологией. Мода часто бывает пророческой».


Читать далее

 

Tags: Русская революция, всемирная история, деградация культуры, история СССР, капитализм, коммунизм, современный мир
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 81 comments