Вольф Кицес (wolf_kitses) wrote,
Вольф Кицес
wolf_kitses

Categories:

Плебейская культура и моральная экономия

Э.П. Томпсон. Плебейская культура и моральная экономия. Статьи из английской социальной истории XVIII и XIX вв.

E.P. Thompson. Plebeische Kultur und moralische Okonomie Aufsatze zur englischen Sozial –geschichte des 18. und 19. Jahrhunderts. Frankfurt A.M., 1980. 377 S.  [Реферат сборника "Aufsatze zur englischen Sozialgeschichte des 18. und 19. Jahrhunderts." ]

 

Структуры власти и даже формы эксплуатации казались рабочему естественными, что не исключало, конечно, скрытого недовольства. Томпсон определяет это как "менталитет подчинения". Унижения, которые испытывал трудящийся, не исходили непосредственно от господ. Когда взвинчивались цены, народная ярость направлялась не на землевладельцев, а на торговцев и мельников. Джентри представлялся благодетелем. Присвоение труда бедняков осуществлялось через арендаторов, через торговцев. Самого хозяина рабочие видели редко, только тогда, когда они искали его покровительства и помощи. В этих случаях выход джентри был поистине театральным. Пудреный парик, пышная одежда, обдуманные патрицианские жесты и высокомерие в облике и речи - все было направлено на то, чтобы вызвать почтение у плебса. Был и "театр" властей ... Однако, действенное патерналистское господство требует не только светской, но и духовной власти, и здесь было самое слабое место системы.

 

Эдвард Палмер Томпсон (1924-1993) - один из крупнейших социальных историков, автор множества работ, посвященных центральным темам английской истории XVIII и XIX вв. Томпсон родился в Оксфорде, в либеральной семье, учился в Кембридже, 18-ти лет вступил в английскую коммунистическую партию; принадлежал к группе историков-марксистов, занимавшихся историей рабочего движения. В 1952 г. несколько членов этой группы основали один из ведущих в мировой исторической науке журнал "Past and Present". В 1956 г., после разоблачения сталинизма на XX съезде КПСС, событий в Венгрии и Польше группа распалась. В 1963 г. появилась знаменитая книга Томпсона "Становление английского рабочего класса", положившая начало его известности. В 1968 г. Томпсон основал университетский Центр по изучению социальной истории и руководил им до 1970 г., а потом посвятил себя целиком исследовательской работе.

Томпсон считал себя марксистом, хотя и совершенно особым -- марксистом "социалистическо-гуманистического" направления. В статье "Этнология, антропология и социология" Томпсон пишет, что, занявшись изучением плебейской культуры XVIII в. и плебейских форм протеста, он, пытаясь восстановить социокультурный контекст эпохи "доиндустриального общества", пришел к заключению, что в рамках лишь социально-экономической истории это невозможно. Изучая заново материалы, собранные английскими этнологами, историк понял, что к ним необходимо обратить новые вопросы, которые помогут выявить состояние сознания и характер повседневной жизни. При этом многим "главным представителям" истории - политикам, мыслителям, предпринимателям, генералам придется переместиться на задний план: вперед проталкиваются статисты, которых всегда считали лишь зрителями исторического процесса. Все эмпирико-исторические исследования Томпсона созданные в 70-х-90-х гг., шли в этом русле.

В работах Томпсона поражает необычайное изобилие и разнообразие документального материала, извлеченного из сборников документов XVIII в., из газет и журналов XVIII-XIX вв., мемуаров, писем, судебных материалов, научных сочинений и литературных произведений, из старых и новых исторических работ, посвященных изучаемой им эпохе. Важное значение историк придает работам английских этнологов, дающих ему особенно ценный материал. Все дело, говорит Томпсон, в отношении к документам, в умении обратить к ним новые, нетривиальные вопросы, которые раскрывают их с неожиданной стороны. Впрочем, творческая лаборатория Томпсона остается для читателя нераскрытой, специальных методов работы с документами он не показывает. Похоже, он во многом руководствуется интуицией; недаром во время одной из встреч с коллегами, когда каждому надлежало что-то о себе сообщить, историк коротко представился: "Томпсон, писатель".

В нашей литературе вклад Томпсона в изучение истории культуры совершенно не оценен. Между тем, идеи, теоретико-методологические установки и подходы Томпсона оказали большое влияние на развитие историко-антропологических исследований. Отмечу, например, что германские "историки повседневности" начали свои исследования именно под влиянием работ Томпсона [2].

Наиболее полно проблемы английской народной плебейской культуры в контексте социальной жизни Англии XVIII в. рассматриваются в пяти статьях реферируемого сборника: "Моральная экономия" низших слоев английского населения XVIII в."; "Патрицианское общество, плебейская культура", "Английское общество XVIII века. Классовая борьба в отсутствие класса?"; "Rough music" или английская кошачья музыка"; "Этнология, антропология, социальная история". Проблема отношения к труду, ко времени, к дисциплине труда в связи с формированием рыночного хозяйства и системы свободного наемного труда поставлена в статье Время, трудовая дисциплина и промышленный капитализм".

Томпсон характеризует XVIII век в Англии как эпоху внедрения свободного рыночного хозяйства и перехода к индустриальном обществу. Начинается медленное вытеснение прежних полусвободных форм труда и столь же медленное внедрение свободного наемного труда мобильных рабочих; в сознании как господ, так и трудящихся укрепляется понимание неизбежности этой перемены. Впрочем, признавая преимущества наёмного труда, господа желали сохранить и прежние удобства. Они все еще цеплялись за привычный образ рабочего-слуги, тесно связанного с работодателем-господином. Свободно передвигающийся наемный рабочий для джентри -- сельского дворянина -- все еще бродяга, бездельник, которого следует задержать, высечь и заставить работать.

Однако, старое уходило. Система денежных выплат вытесняла всякого рода поощрения и связи, широко распространенные в начале XVIII в. и облегчавшие патерналистский контроль за всей жизнью рабочих. Раньше рабочие ели за столом своего работодателя, жили у него в амбаре или в мастерской и таким образом все время находились под его контролем. Теперь в экономике расширился новый сектор. Это были мелкие работодатели и рабочие, почти или совершенно независимые от джентри; их-то последние и считали "канальями", вышедшими из-под общественного контроля. Из них - городских ремесленников, суконщиков, горняков, лодочников, грузчиков, мелких торговцев продовольствием, рабочих, нанятых мелкими работодателями и не имевших постоянного заработка, рекрутировались участники волнений.

В статье "Моральная экономия" низших слоев английского населения в XVIII в." [3]. Томпсон анализирует продовольственные волнения в Англии XVIII в. Он вступает в спор с историками, которые усматривают в этих волнениях лить реакцию на повышение цен, безработицу, голод. Так, У. Ростоу, еще в 1948 г. составляя свою "диаграмму социального напряжения", считал, что достаточно скоррелировать индекс безработицы и индекс повышения цен на продовольствие, и можно без труда вывести кривую социальных волнений.

Конечно, соглашается Томпсон, восстания вспыхивали спонтанно, в результате резкого повышения цен, из-за подозрительных действий торговцев или просто из-за нехватки продовольствия; но они протекали в рамках народных представлений о том, что законно и что незаконно -- на рынке, на мельнице, в пекарне. Общее согласие относительно этих представлений было основано на традиционном понимании социальных норм, а также на представлениях о хозяйственных функциях, долге и особых обязанностях некоторых членов общества. Сумма этих представлений и составляла то, что автор называет "моральной экономией бедноты" (moral economy of the poor). Грубые нарушения этих основных моральных понятий вызывали волнения столь же часто, сколь и действительная нужда. И главной целью бунтов было восстановление строгого соблюдения норм этой "моральной экономии".

Традиционная патерналистская модель поставки и продажи зерна составляла комплекс правил, основывавшихся на обычном праве. В периоды нужды правительство осуществляло торговлю зерном по этим правилам, их придерживались и многие местные власти. Потребители покупали зерно на рынке прямо у производителя, у фермера. Фермеры должны были привозить зерно на местные рынки большими партиями, не продавая его на корню и не придерживая его у себя в расчете на повышение цены. Мельники привозили на рынок муку. Никто не имел права начинать продажу зерна или муки до установленного времени, наступавшего утром с ударом колокола. Сначала покупали бедняки, маленькими порциями. Затем раздавался второй удар колокола, теперь могли совершать покупки имеющие лицензии торговцы. Для них существовали многочисленные ограничения, основанные на принятых в давние времена законах против скупщиков, посредников, перекупщиков. Посредник оставался в глазах общества подозрительной фигурой до конца XVIII в.

 

Мельники же и особенно пекари считались слугами общества, трудящимися не ради наживы, а ради общественной пользы. Они могли рассчитывать только на честное, установленное обычаем вознаграждение. Эта модель, во многих пунктах уже не соответствовавшая фактической ситуации, функционировала, хотя бы частично, в течение всего XVIII в. Власти, придерживавшиеся традиционной патерналистской позиции, признавали ее, но до известного предела: "моральная экономия бедноты" предусматривала прямые действия масс в случае нарушения традиционных правил, тогда как в число основных ценностей патернализма входило безусловное сохранение порядка, и массовые действия решительно воспрещались.

На смену тюдоровской стратегии попечительства пришла модель Адама Смита, основанная на требовании полной свободы зерновой торговли. Общественное благо может быть обеспечено только естественной игрой спроса и предложения на свободном рынке. Вскоре после жатвы мелкие фермеры и все те, кому нужно платить зерном за аренду земли, спешат обмолотить его и доставить на рынок. Часть, которую они заранее договорились кому-то продать, они могут оставить у себя. Так идет торговля от сентября до Рождества, и в это время можно рассчитывать на низкие цены. Фермеры среднего достатка придерживают зерно до весны, рассчитывая взять за него подороже; богатые фермеры и джентри, занимающиеся сельским хозяйством, придерживают зерно до августа. И так, без вмешательства государства, с помощью естественного рыночного ценового механизма, резервы зерна рационально распределяются на протяжении года. Зерно перетекает из тех районов, где его слишком много, туда, где его не хватает. Деятельность посредников рационализирует торговлю. Но все это означало отказ от установленных традицией моральных норм, и они стали помехой для внедрения модели новой политической экономии.

Главный конфликт в Англии XVIII ,в. развернулся вокруг цен на хлеб, и вспыхивавшие то и дело волнения часто называли "хлебными бунтами". Борьба шла между джентри-традиционалистами, с одной, и адептами "laisser faire", с другой стороны. Трудящееся население вовлекалось в борьбу из-за периодических вздорожаний. Главную часть питания трудящихся составлял тогда пшеничный хлеб. По сравнению с другими сортами — ржаным, ячменным и овсяным, он был дорог, и если цены в неурожайный год подскакивали, больше половины недельного бюджета рабочей семьи уходило на хлеб. Чтобы выйти из положения, власти пытались предписать производство более грубых и дешевых сортов, но ни мельники, ни пекари не подчинялись и предпочитали продавать белый хлеб или муку тонкого помола; им это было выгоднее. Да и среди городских жителей темные сорта вызывали подозрение: считалось, что они содержат вредные примеси. Даже в самые трудные годы трудящееся население не желало менять свои привычки. Когда в 1800 г. правительство приняло так называемый закон о черном хлебе (Brown Bread Act), предписывавший мельникам поставлять муку только грубого помола, народ отреагировал тотчас же. Меньше, чем через два месяца закон пришлось отменить.

Старая патерналистская модель, обеспечивавшая в трудные времена потребности простолюдинов, жила в их сознании и составляла горючий материал, вновь и вновь вспыхивавший в выступлениях против новой рыночной экономики. Свободная торговля, которая в следующем столетии будет считаться естественной, пока еще казалась безнравственной. Власти вынуждены были, прибегать к наказаниям за нарушения давно установленного порядка торговли зерном. Но все это имело уже чисто символическую цель - показать бедноте, что о ней заботятся. В урожайные годы, когда цены падали, патерналистская модель, как бы съеживалась и почти исчезала, но когда цены повышались и среди бедняков начинались волнения, она вновь оживала, хотя прежде всего в этом символическом значении.

Участники волнений черпали ощущение легитимности своих действий в привычной "моральной экономии". И многие из тех, кто не участвовал в бунтах, тоже придерживались ее, хотя бы отчасти, отвергая, например, посредников как незваных проныр, присваивающих чужие доходы. Враждебность по отношению к ним разделяли многие мировые судьи в сельской местности. То же самое было и в городах. Большинство столичных жителей, например, подозревали в обмане всех, кто имел дело с зерном, мукой или, хлебом. Некто доктор Маннинг в 1750 г. опубликовал предупреждение, что муку при хлебопечении пекари разбавляют квасцами, известью, мелом, бобовой мукой и даже гашеной известью и свинцовыми белилами. Мельники будто бы похищают кости покойников, перемалывают их и "в пищу живым людям подмешивают эти отбросы".

Бедняки защищали местный характер своей "моральной экономии". Зерно следовало потреблять там, где оно выращивалось. Вывоз зерна, особенно в трудные годы и особенно за границу, вызывал их гнев. Необычайно обострилось положение в 1795 г., когда распространились слухи о тайном вывозе зерна во Францию. В городах блокировали улицы, чтобы помешать вывозу зерна из общины, угрожали разрушить каналы, штурмовали корабли в гаванях. Были и другие поводы для обострения ситуации. Иногда страсти накалялись по поводу неправильного применения мер и весов. Но попытки властей унифицировать их наталкивались на противодействие - люди не хотели менять ничего.

Томпсон характеризует "прямые акции" толпы (особенно в 1740, 1756, 1766, 1795 и 1800-гг.), в которых участвовали угольщики, рабочие оловянных рудников, ткачи, чулочники и др. Эти акции отличала, во-первых, строгая дисциплина участников, во-вторых, устойчивая модель поведения, установившаяся с давних времен. Главное в ней - не ограбление зерновых амбаров, не кража или дележка зерна или муки, а установление твердых цен. Иногда восставшие требовали воспроизвести те меры помощи нуждающимся в голодные годы, которые были введены в конце XVI и начале XVII в. Тогда мировые судьи инспектировали запасы зерна, обеспечивали его доставку на рынок и там следили за установленным порядком, чтобы бедняки могли купить зерно по доступной цене. Во время гражданских войн времен революции эти законы не соблюдались. Но память народа, особенно в неграмотных обществах, считает Томпсон, исключительно устойчива. Простые люди объявляли, что если этого не делают власти, они сами приведут в действие прежние законы. Не раз случалось, что жители города, завидев повозки с зерном, намеревавшиеся миновать местный рынок, задерживали возниц и сами доставляли зерно на рынок.

Вот как проходила одна из акций, похожая на все другие. По звуку рожка собралась толпа состоящая из ткачей, ремесленников, подмастерьев, сельскохозяйственных рабочих, подростков. Собравшиеся отправились на мельницу и забрали там муку, затем посетили важнейшие рынки в округе и установили свои цены на зерно. Через три дня те же люди посетили фермеров, мельников, пекарей и торговцев, забрали у них продукты и продали зерно, муку, хлеб, масло, сыр и сало по собственным ценам. Выручку отдавали владельцам проданных продуктов. Там, где им шли навстречу, вели себя сдержанно; встречаясь с противодействием, применяли насилие. Затем толпа разделилась на группы по 50 и 100 человек, которые отправились в деревни и на хутора. Там они предлагали владельцам зерна доставлять его на рынок и продавать по умеренным ценам. Большая группа участников этой акции явилась к шерифу. Они положили на землю свои дубины, выслушали упреки шерифа, затем несколько раз прокричали "God save the King!", подняли дубины и пошли продолжать свои действия.

Трудно представить себе, что при этом не было злоупотреблений и грабежей. Но документы, настаивает Томпсон, свидетельствуют о противоположном. Все сообщения о случаях, когда бунтовщики отбирали продукты силой или не платили за них, требуют, считает он, проверки и выяснения всех обстоятельств дела. Почти всегда обнаруживаются либо насильственные, либо идущие против патерналистских обычаев действия властей, или нарушение предварительных договоренностей. Неизменно повторяется одно: люди, находившиеся на грани голода, нападали на мельницы или зернохранилища не с целью грабежа, а чтобы восстановить справедливость и наказать за нарушение обычаев. Бедняки боролись за собственное понимание справедливости, олицетворенной в традиции.

Проявления социального протеста редко носили политический характер. Только в 1795 и 1800/1801 гг., когда в подметных письмах и листовках появилась якобинская окраска, возникает впечатление существования подлинно политической мотивации. Так, в 1800 г. в г. Рэмсбери на дереве повесили такую листовку:

"Долой правительство, купающееся в роскоши, светское и церковное, или же вы умрете с голоду. Вы наворовали себе хлеба, мяса, сыра ... и забираете тысячи жизней для участия в ваших войнах. Пусть Бурбоны сами решают свои дела, дайте нам, британцам, заняться своими. Долой вашу конституцию. Провозгласите республику, иначе и вам, и вашим детям суждено голодать. Господи, помоги беднякам и долой Георга III!"(с. 120-121).

1795 и 1800/1801 годы были переломными и, по мнению Томпсона, они требуют специального анализа. Умирает старая традиция, новая только еще формируется. Возникает новая форма давления через заработную плату. В 1816 г. рабочие в Восточной Англии уже требовали установления минимума заработной платы. И в другом отношении эти годы стали переломными. Формы волнений, существовавшие до этого времени, отражали равновесие между властями и населением. Во время наполеоновских войн это равновесие было нарушено. Антиякобинские настроение джентри усиливали их страх перед любым самостоятельным действием простых людей, и даже собрания, где толковали о ценах на зерно, рассматривались как признаки, приближающегося бунта. В стране боялись вторжения, извне, создавались отряды добровольцев, и это давало гражданским властям больше возможностей в случае необходимости справиться с массами, и не только помощью уговоров, а и репрессиями.

Соединение страха, связанного с событиями Французской революции, и успехов новой политической экономии - нанесло решающий удар патернализму. На первое место выдвигается теперь не благотворительность, не помощь беднякам, а требование к ним - терпеть, трудиться, веровать, проявлять умеренность.

Агония "моральной экономии" тянулась так же долго, как и крушение модели патерналистского вмешательства в торговлю и производство. Прежние заповеди звучали еще в течение всего XVIII в. - с церковных кафедр, в памфлетах, в газетах, листовках, стихах, анонимных письмах. Прежние моральные нормы были еще живы и среди патерналистски настроенных джентри, и среди мятежных простолюдинов. Но от самой старой системы попечительства после наполеоновских войн осталась лишь благотворительность. Что касается "моральной экономии бедноты", она, по мнению Томпсона, была подхвачена, некоторыми социалистами, последователями Р. Оуэна.

В нескольких статьях реферируемого сборника Томпсон рассматривает английское общество XVIII в. в социокультурном аспекте, обращая особое внимание на противостояние и вместе с тем взаимосвязанность культуры образованных людей и народной культуры.

Все жаловались на беспорядки, но в них не видели угрозы существующему общественному устройству. Рабочий желал освободиться от непосредственных, ежедневных унижений и был готов к действиям, но "дальние контуры власти" и его собственное положение в этой жизни представлялись ему столь же незыблемыми, как земля и небо. Структуры власти и даже формы эксплуатации казались ему естественными, что не исключало, конечно, скрытого недовольства. Томпсон определяет это как "менталитет подчинения".

Унижения, которые испытывал трудящийся, не исходили непосредственно от господ. Когда взвинчивались цены, народная ярость направлялась не на землевладельцев, а на торговцев и мельников. Джентри представлялся благодетелем. Присвоение труда бедняков осуществлялось через арендаторов, через торговцев. Самого хозяина рабочие видели редко. Управляющий освобождал его от прямого общения с арендаторами, кучер - от случайных встреч на дороге. Простых людей он видел только, тогда, когда они искали его покровительства и помощи. В этих случаях выход джентри был поистине театральным. Пудреный парик, пышная одежда, обдуманные патрицианские жесты и высокомерие в облике и речи — все было направлено на то, чтобы вызвать почтение у плебса. Ритуал охоты, театральный стиль судебных заседаний, поздний приход и ранний уход из церкви и особые скамьи в ней - все это был "театр", предназначенный для поддержания своего влияния. Участие в более долгих церемониях - свадьбах, крестинах, праздниках совершеннолетия, сопровождавшееся пожертвованиями, похороны с раздачей милостыни - все это тоже "театр" патернализма. Тема "театра" элиты как составной части хорошо разработанной техники господства и "антитеатра" бедноты, предназначенного, судной стороны, для защиты от давления культуры джентри, а с другой - для сохранения взаимосвязи с ней - одна из важнейших в статьях Томпсона.

Первоначальный смысл патернализма, предполагавший сердечное участие господ в делах бедняков, непринужденность отношений и прямые контакты, был очень далек от "театра" британских "патрициев". Но простые люди воспринимали его всерьез. Шоу были столь впечатляющими, что даже историки попадались на удочку и рассуждали о патерналистской ответственности английской аристократии, на которой якобы зиждилась вся система отношений в XVIII в. В действительности, считает Томпсон, почти все представители аристократии, джентри и клира выполнение своих патерналистских обязанностей перекладывали на подчиненных, которые их не выполняли. Сами же они лишь демонстрировали свою щедрость: зажаренный бык на празднике, призы на спортивных состязаниях, щедрые подаяния, посещения бедных, высказывания против перекупщиков. Все это были жесты, не заслуживающие того, чтобы считать их проявлениями ответственности. Лишь одну общественную функцию джентри считали собственной - отправление правосудия и поддержание порядка во время кризисных ситуации. Здесь они признавали, что это их обязанность, но ведь за ней скрывалась забота с своей собственности и своем положений в округе.

Был и "театр" властей. Предел их терпения регулярно и торжественно демонстрировался публичными казнями в Лондоне, разлагающимися трупами на виселицах вдоль улиц. Разработанный в деталях ритуал публичной казни выполнял важную функцию устрашающего примера, предназначенного для осуществления контроля над обществом.

Однако, действенное патерналистское господство требует не только светской, но и духовной власти, и здесь было самое слабое место системы. Церковь в Англии XVIII в. утрачивала силу и влияние как альтернативная духовная власть. Практически она ею уже не являлась: многие пасторы были мировыми судьями и служили тому же закону, что и джентри. Епископов часто назначали по политическим соображениям, а молодые родственники джентри становились пасторами и сохраняли жизненный стиль своей прежней среды.

"Магическая" власть церкви и ее ритуалов над простолюдинами еще существовала, но очень ослабела. Прежде, когда священники находили возможность совмещения религиозных постулатов с языческими или еретическими суевериями прихожан, они соединяли народные праздники с церковными обрядами и тем самым в какой-то степени их христианизировали. Это укрепляло авторитет церкви. В XVI и XVII вв. пуритане принялись ломать оковы идолопоклонства и суеверий, но тут же заменили их оковами суровой дисциплины, которую простолюдины не принимали. В результате в XVIII в. пуританизм стал ослабевать.

Прежде всего церковь утратила власть над праздниками, а тем самым над значительной частью плебейской культуры. В ритуальном церковном календаре праздники концентрировались в месяцы от Рождества до Пасхи. Этим двум главным церковным праздникам прихожане еще отдавали дань: Но поскольку в жизни простонародья многочисленные праздники и праздничные дела переплетались с трудом, как переплетались в сельскохозяйственном труде "работа" и "жизнь", народный календарь праздников совпадал с аграрным, и церковь, не участвовавшая во всем этом, утрачивала связь с "эмоциональным календарем" бедняков. Происходила секуляризация календаря, а вместе с ней секуляризация стиля и функций праздников. Пуританские священники жаловались, что праздники освящения храма оскверняют плясками, травлей животных и всевозможными видами распутства. Они пытались изгнать народный танец из церкви, а лавки мелочных торговцев убрать с церковного двора. Но ничего не получалось.

Происходило заметное разделение культуры образованных людей и плебейской культуры. Это выявлялось не только во время уличных процессий, когда пели народные песни или несли соломенные куклы, но и в более серьезных вещах. Вот, например, ритуал "продажи женщин", распространенный, в Англии среди простонародья в XVIII и XIX вв. Муж сообщает жене о своем намерении продать ее с аукциона на рынке. В назначенный день да шею или на талию ей набрасывают веревку и ведут на место продажи. Рядом идет аукционист, обычно ее муж. Происходят торги, проданную женщину передают покупателю. Тут же, на рынке, пили за здоровье молодых, и за выпивку обычно платил бывший муж.

Читать дальше



Tags: klassenkampf, антропология, всемирная история, культура, марксизм, угнетение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments